Уильям Сомерсет Моэм. Брак по расчету



Я отплыл из Бангкока на маленьком, повидавшем виды суденышке грузоподъемностью четыреста - пятьсот тонн. В тусклом салоне, служившем также столовой, вдоль стен тянулись два узких стола, по обе стороны которых стояли вращающиеся кресла. Каюты находились во внутренней части корабля, и в них было очень грязно. По полу разгуливали тараканы, и даже если вы человек совершенно невозмутимый, вам будет не по себе, когда, подходя к раковине помыть руки, вы увидите, как из нее лениво выползает жирный таракан.
Мы спустились вниз по широкой, неторопливой, добродушной реке, зеленые берега которой были усыпаны домишками на сваях, стоявшими прямо у воды. Мы прошли заставу, и взору моему открылось море, голубое и спокойное. Увидев его, вдохнув его запах, я почувствовал прилив восторженной радости.
На корабль я сел рано утром и вскоре обнаружил, что судьбе было угодно поместить меня в чрезвычайно разношерстное общество. На борту находились два французских коммерсанта, бельгийский полковник, итальянский тенор, владелец цирка, американец с женой и какой-то французский чиновник в отставке, тоже с женой. Владелец цирка был, что называется, компанейским парнем, людей такого типа вы всегда можете, в зависимости от настроения, приблизить к себе или держать на расстоянии, но я в то время был вполне доволен жизнью, и не прошло и часа, как мы уже успели сыграть в кости на стаканчик спиртного, после чего он показал мне своих животных. Это был очень низкорослый, полный человек, его белая, не отличавшаяся особой чистотой куртка плотно облегала благородные контуры его живота, однако воротник ее был настолько узок, что оставалось только удивляться, как это он не задыхается. На красном, чисто выбритом лице его светились веселые голубые глаза, а короткие рыжеватые волосы торчали во все стороны. Потрепанный тропический шлем лихо сидел на затылке. Родом он был из Орегона, из города Портленда, звали его Уилкинс. Оказывается, жители стран Востока неравнодушны к цирку, вот уже двадцать лет мистер Уилкинс колесил по всему Востоку, от Порт-Саида до Иокогамы (Аден, Бомбей, Мадрас, Калькутта, Рангун, Сингапур, Бангкок, Сайгон, Ханой, Гонконг, Шанхай - имена городов со смаком слетают с языка наполняя воображение солнечным светом, громкими звуками и бьющей в глаза пестротой), со своим зверинцем и каруселями. Он жил удивительной, странной жизнью, и можно было предположить, что в жизни этой происходит много интересного и любопытного, но как ни парадоксально, этот маленький толстяк был совершенно заурядной личностью, и вы нисколько не удивились бы, окажись он владельцем гаража или хозяином третьеразрядного отеля в каком-нибудь заштатном калифорнийском городишке. Истина, подтверждение которой я встречал в жизни столь часто и которая тем не менее всегда меня озадачивает, заключается в том, что человек, живущий в необычных условиях, сам от этого необычнее не становится, но, с другой стороны, человек необычный сделает свою жизнь необычной, даже если он всего-навсего рядовой сельский священник.
Жаль, что здесь будет не вполне уместна история отшельника, которого я навестил в Торресовом проливе; этот моряк с потерпевшего кораблекрушение судна прожил на острове в полном одиночестве целых тридцать лет, но когда пишешь книгу, ты заточен в четыре стены своего сюжета, и хотя, дабы ублажить мой отвлекающийся мозг, я сейчас об этой истории вспоминаю, в конце концов, мне придется этот кусочек выкинуть. Короче говоря, суть в том, что при длительном и тесном общении с природой и собственными мыслями человек этот по прошествии этих уникальных тридцати лет остался таким же нудным, бесчувственным и вульгарным чурбаном, каким был прежде.
Мимо нас прошел певец-итальянец, и мистер Уилкинс сказал мне, что этот тенор родом из Неаполя и плывет в Гонконг, чтобы присоединиться к своей труппе, от которой он отстал из-за приступа малярии, случившегося с ним в Бангкоке. Итальянец был крупного телосложения, довольно толст, и когда он плюхнулся в кресло, оно испуганно под ним скрипнуло.
Он снял шлем, и миру предстала крупная голова с длинными, курчавыми и засаленными волосами, по которым он провел толстыми окольцованными пальцами.
- Не очень общительный малый,- заметил мистер Уилкинс.- Я угостил его сигарой, но выпить со мной он отказался. Не удивлюсь, если мне скажут, что он немного не того. Согласитесь, тип не из приятных.
На палубе появилась невысокая полная женщина в белом платье. За руку она вела небольшую обезьяну, которая важно шествовала рядом.
- Позвольте вам представить миссис Уилкинс,- объявил владелец цирка,- и нашего младшего сыночка. Берите кресло, миссис Уилкинс, и знакомьтесь с этим джентльменом. Я не знаю его имени, но он уже дважды заплатил вместо меня за виски, и если бросать кости лучше он не умеет, ему придется угостить чем-нибудь и тебя.
С глубокомысленным, отсутствующим выражением на лице миссис Уилкинс опустилась в кресло и, не отрывая глаз от голубых волн, дала понять, что не имеет ничего против бутылочки лимонада.
- Боже, какая жара,- пробормотала она, обмахиваясь шлемом.
- Миссис Уилкинс плохо переносит жару,- сообщил ее муж.- Она борется с ней вот уже двадцать лет.
- Двадцать два с половиной года,- поправила миссис Уилкинс, все так же глядя в волны.
- И так к ней и не привыкла.
- Никогда не привыкну, и тебе об этом прекрасно известно,- отрезала миссис Уилкинс.
Ростом она была под стать мужу и почти такая же полная, лицо, как и у него, было красное и круглое, и такие же рыжеватые, чуть растрепанные волосы. Интересно, подумал я, они потому и женились, что так похожи друг на друга, или с течением лет их черты приобрели такое поразительное сходство! Не поворачивая головы, она продолжала с рассеянным видом смотреть на море.
- Ты уже показал ему животных? - спросила она.
- Даю голову на отсечение, что да.
- Как ему понравился Перси?
- Он был им совершенно очарован.
Я не мог не почувствовать, что меня самым несправедливым образом вытесняют из беседы, предметом которой я частично являлся, поэтому я решил вмешаться:
- Кто такой Перси?
- Наш старший сынок. Смотри, Элмер, летающая рыба Он орангутанг. Он сегодня хорошо позавтракал?
- Прекрасно. Это самый большой орангутанг, живущий в неволе. Я не отдал бы его и за тысячу долларов.
- А кем вам приходится слон? - спросил я.
Миссис Уилкинс не удостоила меня взглядом, ее голубые глаза продолжали безразлично созерцать море.
- Никем не приходится,- ответила она.- Просто другом.
Мальчик-слуга принес лимонад миссис Уилкинс, виски с содовой - ее мужу, а мне - джин с тоником. Мы бросили кости, и я подписал счет.
- Он может обанкротиться, если всегда проигрывает в кости,- негромко произнесла миссис Уилкинс, обращаясь к береговой линии.
- Мне кажется, дорогая, Эгберт хочет попробовать твоего лимонада,- сказал мистер Уилкинс.
Миссис Уилкинс чуть повернула голову и взглянула на обезьянку, сидевшую у нее на коленях.
- Хочешь, Эгберт, мамочка даст тебе глотнуть лимонада?
Обезьянка чуть взвизгнула, и, обхватив ее покрепче, миссис Уилкинс протянула ей соломинку. Обезьянка пососала немножко лимонада и, утолив жажду, удобно устроилась на просторной груди миссис Уилкинс.
- Миссис Уилкинс без ума от Эгберта,- пояснил ее муж.- Ничего удивительного, он ведь ее младшенький.
Взяв новую соломинку, миссис Уилкинс задумчиво допила лимонад.
- Об Эгберте не беспокойтесь,- заметила она.- С ним все в порядке.
В этот момент французский чиновник, все время мирно сидевший в сторонке, поднялся и принялся прогуливаться по палубе. В порту его провожали французский посланник в Бангкоке, несколько секретарей, один из королевских наследников. Они долго раскланивались с отъезжающим, жали ему руки, а когда корабль наконец отчалил от пирса, махали платками и шляпами. Видимо, он был важной персоной. Я слышал, как капитан обращался к нему Monsieur le gouverneur (господин губернатор - фр.)
- На нашем корабле это самая крупная птица,- оживился мистер Уилкинс.- Он был губернатором в одной из французских колоний, а сейчас просто путешествует. В Бангкоке он был на моем представлении. Пожалуй, спрошу, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Как мне к нему обратиться, дорогая?
Миссис Уилкинс медленно повернула голову и взглянула на француза, прохаживающегося взад-вперед по палубе. В петлице у него была закреплена розетка ордена Почетного легиона.
- Никак не обращайся,- отозвалась она.- Покажи ему обруч, и он сам в него прыгнет.
Я едва удержался от смеха. Monsieur le gouverneur был невысокий человечек, много ниже среднего роста, хлипкого телосложения, с маленьким некрасивым лицом и крупными, почти негроидными чертами. Кроме того, у него были густые седые волосы, густые седые брови и густые седые усы. Он действительно чем-то смахивал на пуделя, и глаза у него, как у пуделя, были добрые, умные и блестящие. Когда он в очередной раз проходил мимо, мистер Уилкинс окликнул его:
- Monsoo. Qu'est-ce que vous prenez? (мосье, что вы будете пить? - фр.) - Я не могу воспроизвести всю эксцентричность его акцента.- Une petite verre de porto (рюмочку порто - фр.) - Он повернулся ко мне: - Иностранцы всегда пьют порто, тут уж впросак не попадешь.
- Только не голландцы,- откликнулась миссис Уилкинс, глядя за борт.- Они ни к чему, кроме шнапса, и не притронутся.
Высокопоставленный француз остановился и взглянул на мистера Уилкинса в некотором смущении, мистер же Уилкинс, легонько стукнув себя в грудь, объявил:
- Moa, proprietaire Cirque. Vous avez visit (Я владелец цирка. Вы посещали - искаж. фр.).

Тут мистер Уилкинс по необъяснимой причине изобразил руками обруч, как бы приглашая пуделя прыгнуть сквозь него.
Затем он указал на обезьянку, которая продолжала сидеть на коленях миссис Уилкинс.
- La petit fils de mon femme (младший сын моей супруги - фр.)., - представил он.
Губернатор весь просиял и захохотал, смех у него был особый - музыкальный и очень заразительный. Мистер Уилкинс тоже начал смеяться.
- Oui, oui, - закричал он.- Моа, владелец цирка. Une petite verre de porto. Oui. Oui. N'est-ce pas. (Да, да. Рюмочку порто. Да, да. Не так ли? - фр.)
- Мистер Уилкинс говорит по-французски, как настоящий француз,- сообщила миссис Уилкинс бегущим волнам.
- Mais trs volontiers (c удовольствием - фр.), - согласился губернатор, все еще улыбаясь.
Я пододвинул ему кресло, и, поклонившись миссис Уилкинс, он уселся рядом с нами.
- Скажи пуделю, что нашего сыночка зовут Эгберт,- сказала она, глядя на море.
Я подозвал мальчика, и мы заказали всем выпить.
- Подпиши счет, Элмер,- сказала миссис Уилкинс.- Нечего мистеру, не знаю, как там его, играть в кости, если он не может выбросить больше двух троек.
- Vous comprenez le franais, madame? (Вы понимаете по-французски, мадам? - фр.) - вежливо обратился губернатор к миссис Уилкинс.
- Он спрашивает, дорогая, говоришь ли ты по-французски.
- Вот еще! Он что, считает, что я родом из Неаполя?
Тогда губернатор, бурно жестикулируя, разразился потоком английского, настолько фантастического, что мне потребовалось все мое знание французского, чтобы его понять.
Мистер Уилкинс тут же потащил его вниз показать своих животных, а через некоторое время мы снова собрались в душном салоне на обед. Появилась жена губернатора, которую посадили справа от капитана. Губернатор представил ей всех присутствующих, после чего она грациозно нам поклонилась. Это была крупная женщина, высокая, крепкого сложения, лет пятидесяти - пятидесяти пяти, одетая в несколько строгое платье из черного шелка. На голове она носила огромный круглый шлем. Черты ее были настолько правильные и крупные, формы настолько внушительные, что вам сразу приходили на ум те могучие женщины, без которых не обходится ни одна процессия. Она была бы прекрасным олицетворением Америки или Британии в какой-нибудь патриотической демонстрации. Она возвышалась над своим миниатюрным мужем, как небоскреб над хижиной. Он беспрерывно болтал, с живостью и остроумием, и когда он говорил что-нибудь особенно забавное, ее солидные черты расплывались в широкую нежную улыбку.
- Que tu es bte, mon ami (ну что ты за шут, друг мой - фр.), - сказала она. Повернувшись к капитану, она добавила: - Пожалуйста, не обращайте на него внимания. Он всегда такой.
Мы действительно хорошо позабавились за обедом и, когда все было съедено, разошлись по своим каютам, чтобы переспать послеобеденную жару. На таком маленьком корабле, однажды познакомившись со всеми попутчиками, было просто невозможно, даже если бы я этого и хотел, избежать компании друг друга, разве что сидеть, запершись в каюте. Единственным человеком, державшимся особняком, был итальянец-тенор. Он ни с кем не заговаривал, а сидел в сторонке и тихонько тренькал на гитаре, и чтобы уловить мелодию, приходилось напрягать слух. Беседуя то об одном, то о другом, мы наблюдали, как догорает день, ужинали, а потом снова сидели на палубе и глядели на звезды. Два коммерсанта, несмотря на духоту, играли в салоне в пикет, бельгийский же полковник присоединился к нашей маленькой группке. Он был робок и толст и открывал рот лишь для того, чтобы произнести какую-нибудь вежливую фразу. Приход ночи и наступление темноты, видимо, вдохновили сидящего на корме тенора, дав ему ощущение, что он с морем один на один, ибо, подыгрывая себе на гитаре, он начал петь, сначала совсем тихо, потом громче, и, наконец, музыка целиком захватила его, и он запел во весь голос. У него был настоящий итальянский голос, полный спагетти, оливкового масла и солнечного света, и пел он неаполитанские песни, которые я слышал в годы моей юности, а также арии из "Богемы", "Риголетто" и "Травиаты". Пел он с чувством, но довольно наигранно, и тремоло его напоминали вам любого третьеразрядного итальянского тенора, однако в эту прекрасную ночь под открытым небом напыщенность его пения лишь вызывала улыбку, и вы чувствовали, как вас переполняет ленивое наслаждение. Он пел примерно час, и все мы тихо сидели и слушали. Потом он смолк, но остался сидеть, и его могучий силуэт смутно вырисовывался на фоне закатного неба.
Я обратил внимание, что маленький французский губернатор держит в руке руку своей большой жены, зрелище это было нелепым и в то же время трогательным.
- Знаете ли вы, что сегодня годовщина того дня, когда я впервые встретил свою жену? - разорвал он внезапно тишину, которая, безусловно, давила его, потому что он был на редкость словоохотлив.- Сегодня также годовщина дня, когда она обещала стать моей женой. Вам это может показаться странным, но оба эти события произошли в один день.
- Voyons, mon ami (право же, друг мой - фр.), - с укоризной сказала его жена, - неужели ты собираешься уморить всех этой старой историей? Ты совершенно невыносим.
Но на крупном, строгом лице ее играла улыбка, а по тону можно было предположить, что она не прочь послушать эту историю снова.
-- Но им это будет интересно, mon petit chou (моя лапунечка - фр). - Именно так он всегда обращался к жене, что при ее импозантности и статуарности, при его малом росте было весьма забавно слышать.- Разве нет, monsieur,- обратился он ко мне.- Это романтическая история, а разве все мы не романтичны в душе, особенно в такую прекрасную ночь!
Я уверил губернатора, что мы будем очень рады его послушать, а бельгийский полковник не упустил случая в очередной раз продемонстрировать хорошее воспитание.
- Видите ли, брак наш был браком по расчету в самом чистейшем виде.
- С'еst vrai (это правда - фр.), - подтвердила супруга.- Было бы глупо это отрицать. Но иногда любовь приходит не до свадьбы, а после нее, и такая любовь вернее. Она длится дольше.
Я заметил, как губернатор нежно пожал ее руку.
- Видите ли, я долго служил во флоте, и когда вышел в отставку, мне было сорок девять лет. Я чувствовал, что полон сил и энергии, и жаждал найти себе какое-нибудь занятие. Я начал искать, я использовал все имевшиеся у меня связи. К счастью, у меня был двоюродный брат, который имел кое-какой вес. В этом заключается одно из преимуществ демократического правления: если ты обладаешь определенным влиянием и имеешь определенные заслуги, это уже не пройдет незамеченным и тебе воздается должное.
- Ты сама скромность, mon pauvre ami (мой бедный друг - фр.), - сказала она.
И вот однажды меня вызвал к себе министр по делам колоний и предложил пост губернатора в одной из колоний. Место, куда он собирался меня послать, находилось довольно далеко, к тому же было на отшибе, но так как всю свою жизнь я таскался из порта в порт, это обстоятельство меня ничуть не смутило. Я принял предложение с радостью. Министр велел мне быть готовым к выезду через месяц. Я ответил, что старому холостяку, у которого за душой нет ничего, кроме необходимой одежды да книг, много времени на сборы не потребуется.
- Comment, mon lieutenant (как, лейтенант - фр.), - воскликнул он,- вы холостяк?
- Да,- отвечал я.- И намереваюсь в этом качестве остаться.
- В таком случае, боюсь, мне придется свое предложение снять. Для назначения на этот пост вам необходимо иметь супругу.
Это длинная история, но суть ее в том, что мой предшественник, холостяк, оскандалился из-за того, что у него прямо в резиденции жили местные девушки, и это вызывало постоянные жалобы наших соотечественников - колонистов и жен служащих. После этого было решено, что губернатор должен быть образцом добродетели. Я пытался возражать. Я спорил. Я перечислил свои заслуги перед страной, говорил о том, насколько полезным может оказаться мой двоюродный брат на предстоящих выборах. Но все мои доводы не произвели на министра никакого впечатления. Он был непреклонен.
- Но что же мне делать? - воскликнул я в отчаянии.
- Вы можете жениться,- посоветовал министр.
- Mais voyons, monsieur le minister, у меня нет ни одной знакомой женщины. Я никогда не пользовался у них успехом, и мне сорок девять лет. Каким же образом я могу найти себе жену?
- Нет ничего проще. Поместите объявление в газете.
Я был настолько ошарашен, что у меня даже язык отнялся.
- Обдумайте все как следует,- сказал на прощание министр.- Найдете за месяц жену - можете ехать, не найдете- места не получите. Это мое последнее слово.- Он чуть улыбнулся, ему ситуация рисовалась вполне комичной.- Если надумаете давать объявление в газету, могу порекомендовать "Фигаро".
Когда я вышел из министерства, сердце мое переполняла великая скорбь. Я был знаком с местом моего возможного назначения и знал, что оно устроило бы меня во всех отношениях, климат был вполне сносным, а здание резиденции - большим и удобным. Перспектива стать губернатором вовсе не была мне неприятна, а жалованье, учитывая, что, кроме пенсии морского офицера, я не имел ни гроша, тоже не оказалось бы лишним. И тогда я решился. Я пошел редакцию "Фигаро", написал объявление и отдал его для публикации. Но могу сказать вам: когда я шел по Елисейским полям, сердце мое колотилось с таким неистовством, с каким не колотилось, даже когда мой корабль собирался вступить в бой.
Губернатор подался чуть вперед и сжал мне рукой колено.
- Mon cher monsieur (мой дорогой мосье - фр.), в это трудно поверить, но я получил четыре тысячи триста семьдесят два ответа. Это была настоящая лавина. Я ожидал получить максимум полдюжины писем, но мне пришлось нанять кеб, чтобы перевезти всю почту к себе в отель. Комната была буквально завалена письмами. Четыре тысячи триста семьдесят две женщины выражали желание разделить мое одиночество и стать губернаторшей. Я был потрясен. Они были всех возрастов, от семнадцати до семидесяти. Здесь были девицы с безупречной родословной и прекрасным образованием, здесь были незамужние женщины, которые в определенный период своей жизни совершили маленькую ошибку и теперь хотели стабилизировать свое положение; были здесь и вдовы, мужья которых погибли при самых трагических обстоятельствах; были и вдовы, чьи дети могли бы стать мне утешением на старости лет. Были блондинки и брюнетки, высокие и невысокие, полные и худощавые; одни свободно говорили на пяти языках, другие умели отлично играть на фортепьяно. Одни предлагали мне любовь, другие жаждали ее получить; третьи могли мне обещать только верную дружбу, основанную на глубоком уважении; четвертые владели состоянием и прочими несметными богатствами. Я был подавлен. Я был сбит с толку. В конце концов, будучи человеком вспыльчивым, я совершенно вышел из себя, стал топтать ногами все эти письма вместе с фотографиями и кричать, что не женюсь ни на одной из них. Ведь не было никакой надежды на то, что в течение оставшегося месяца я смогу встретиться со всеми четырьмя тысячами женщин, претендующих на мою руку. Я чувствовал, что, если не встречусь с каждой из них, меня до конца дней будет мучить мысль, что я прошел мимо женщины, которая предназначалась мне судьбой. Поэтому я решил отказаться от этой авантюры.
Мне стало жутко в своей комнате, засыпанной смятыми письмами и фотографиями, и, чтобы немного развеяться, я отправился на бульвар посидеть в кафе де ля Пе. Через некоторое время появился один мой приятель; заметив меня, он кивнул мне и улыбнулся. Я попытался ответить ему улыбкой, но на душе у меня скребли кошки. Я представил, что до конца жизни мне придется прозябать на скромную пенсию. Мой знакомый остановился, подошел ко мне и сел рядом.
- Почему у тебя такой мрачный вид, mon cher (мой друг - фр.)? - осведомился он.
Я был рад, что нашелся кто-то, кому я могу поведать о своих бедах, и рассказал ему всю историю. Он хохотал до упаду. Позже мне неоднократно приходило в голову, что со стороны этот случай должен был выглядеть достаточно комичным, но, уверяю вас, в тот момент я не видел в нем ничего смешного. Я так и сказал моему приятелю, причем в довольно резкой форме, и тогда, стараясь, по возможности, сдержать свое веселье, он спросил меня:
- Но, дорогой мой, ты в самом деле собрался жениться?
Тут уж я окончательно потерял над собой контроль.
- Ты безмозглый идиот! - заявил ему я.- Если бы я не собирался жениться, причем жениться немедленно, в течение двух недель, разве стал бы я три дня подряд сидеть над любовными письмами от женщин, которых никогда и в глаза не видел?
- Упокойся и слушай, что я тебе скажу,- сказал он тогда.- У меня в Женеве есть двоюродная сестра. Она швейцарка. У нее совершенно безупречная репутация, она достаточно молода, старой девой осталась потому, что последние пятнадцать лет ухаживала за своей больной матушкой, которая недавно умерла, она очень образованна и вовсе не безобразна.
- Прямо пример для подражания,- сказал я.
- Этого я не утверждаю, но она получила хорошее воспитание и вполне справится с ролью, которую ты можешь ей предложить.
- Ты забываешь одну маленькую деталь. Где те доводы, которые заставят ее бросить друзей, отказаться от привычного образа жизни ради того, чтобы сопровождать в ссылке сорокадевятилетнего мужчину, которого к тому же никак не назовешь красавцем?
Monsieur le gouverneur прервал свой монолог и, пожав плечами столь выразительно, что голова его почти скрылась между ними, повернулся к нам:
- Я уродлив, и мне об этом прекрасно известно. Бывает уродство, которое внушает уважение или страх, мой же тип уродства способен вызвать лишь смех, и этот тип - самый худший. Когда люди видят меня впервые, они не содрогаются от ужаса, что в какой-то степени было бы лестно, а просто начинают смеяться. Вы знаете, когда сегодня утром наш чудесный мистер Уилкинс показывал мне своих животных, орангутанг Перси, увидев меня, протянул мне навстречу лапы и, если бы не решетка клетки, прижал бы меня к груди, как давно пропавшего без вести родного брата. Однажды, когда я гулял по парижскому зоопарку и вдруг услышал, что сбежала человекообразная обезьяна, я как можно скорее направился к выходу, боясь, что, ошибочно приняв меня за беглеца, меня схватят и, не слушая никаких объяснений, упрячут в обезьяний вольер.
- Voyons, mon ami (послушай, друг мой - фр.), - сказала его супруга своим напевным бархатистым голосом,- ты совсем зарапортовался. Я не говорю, что ты Аполлон, в твоем положении это и не требуется, но ты полон достоинства, умеешь прекрасно держаться в обществе, любая женщина даст тебе самую лучшую аттестацию.
- Я продолжу свой рассказ. Итак, когда я с сомнением отнесся к предложению моего приятеля, он мне сказал:
- Поступки женщин не поддаются логике. В женитьбе есть нечто такое, что привлекает их самым удивительным образом. Чем ты, собственно говоря, рискуешь? В конце концов, когда женщине предлагают руку и сердце, для нее это комплимент. В худшем случае она откажется.
- Но я ведь твою двоюродную сестру даже не знаю и не имею понятия, как с ней познакомиться. Не могу же я просто прийти к ней в дом, спросить ее и, когда меня проведут в гостиную, объявить: "Voil (ну вот - фр.), я приехал просить вас выйти за меня замуж". Она примет меня за сумасшедшего и станет звать на помощь. Кроме того, я человек крайне застенчивый и на такой шаг в жизни не решусь.
- Я научу тебя, как поступить,- сказал мой приятель.- Поезжай в Женеву и повези ей от меня коробку шоколада. Она будет рада новостям обо мне и примет тебя с удовольствием. Ты можешь с ней немного поболтать, и если она тебе не понравится, ты просто распрощаешься и уйдешь, и все останется на своих местах. Если же, напротив, она тебе понравится, мы займемся этим вопросом серьезно, и ты сделаешь ей официальное предложение.
Я был в отчаянии. Казалось, другого выхода у меня не было. Не теряя времени, мы пошли в магазин, купили огромную коробку шоколада, и вечером того же дня я поездом выехал в Женеву. Прибыв туда, я тотчас послал ей письмо, извещая, что у меня находится подарок для нее от ее двоюродного брата и я с большим удовольствием передал бы этот подарок лично. Через час пришел ответ, в котором она сообщала, что будет рада принять меня в четыре часа дня. Все оставшееся время я провел перед зеркалом, я семнадцать раз завязывал и снова развязывал галстук. Ровно в четыре часа я появился на пороге ее дома, и меня сразу провели в гостиную. Она меня ждала. Ее двоюродный брат сказал, что она не безобразна. Представьте, как я изумился, увидев молодую женщину, enfin (по крайней мере - фр.) женщину еще молодую, с благородной осанкой, величавую, как Юнона, красивую, как Венера, во взгляде которой светился ум Минервы.
- Ты совсем утратил чувство меры,- поморщилась его супруга.- Но всем уже и так ясно, что тебя здорово заносит.
- Клянусь вам, я не преувеличиваю. Я был так поражен, что чуть не выронил коробку с шоколадом. Но я тут же сказал себе: "La garde meurt mais ne se rend pas" (Гвардия умирает, но не сдается - фр.). Я передал ей коробку конфет и рассказал о ее двоюродном брате. Я нашел ее очень общительной. Так мы проговорили четверть часа, после чего я приказал себе: "Вперед". И тогда я сказал ей:
- Mademoiselle, я должен признаться, что прибыл сюда не только для того, чтобы передать вам коробку шоколада.
Улыбнувшись, она ответила, что у меня, вполне естественно, были более серьезные причины для приезда в Женеву.
- Я приехал сюда, чтобы просить вашей руки.
Она вздрогнула.
- Но, monsieur, вы сошли с ума,- сказала она.
- Умоляю вас не отвечать, прежде чем вы не выслушаете факты, - прервал ее я и, не дав ей произнести ни слова, выложил все, как было, от начала до конца.
Я рассказал ей об объявлении в "Фигаро", и она смеялась так, что по щекам ее текли слезы. Потом я повторил свое предложение.
- Вы это серьезно? - спросила она.
- Как никогда в жизни серьезно.
- Глупо отрицать, что ваше предложение является для меня неожиданностью. О замужестве я и не помышляла, возраст у меня уже не тот, но тем не менее ваше предложение не из тех, которые женщины отвергают не задумываясь. Оно мне льстит. Мне нужно на размышление несколько дней.
- Mademoiselle, я в полном отчаянии,- воскликнул я, - но у меня абсолютно нет времени! Если вы не согласитесь выйти за меня замуж, мне придется вернуться в Париж и снова усесться за чтение, ибо тысячи полторы писем еще требуют моего внимания.
-- Но, помилуйте, совершенно ясно, что я не могу вам дать ответ немедленно! Четверть часа тому назад я даже не подозревала о вашем существовании. Я должна посоветоваться с друзьями и родственниками.
- Да какое они к этому имеют отношение? Вы взрослый, самостоятельный человек. Дело очень срочное. Ждать я не могу. Я вам обо всем рассказал. Вы умная женщина. Разве может длительное размышление повлиять на решение, принятое под влиянием момента?
- Я надеюсь, вы не требуете от меня ответа сию же минуту? Это уж слишком.
- Именно об этом я и прошу. Мой поезд отправляется в Париж через два часа.
Она задумчиво посмотрела на меня.
- Вы сумасшедший, это совершенно ясно. Вас нужно посадить под замок для вашей собственной безопасности и для безопасности окружающих.
- Так какой же будет ответ? - не отступал я. - Да или нет?
Она пожала плечами.
- Mon Deui (Господи - фр.) - Минуту она молчала, а я сгорал от нетерпения, мучительно ожидая ответа. - Да.
Губернатор простер руку в сторону жены:
- И вот вам моя жена. Через неделю мы вступили в брак, и я стал губернатором колонии. Я взял в жены настоящее сокровище, уважаемые господа, женщину с прекрасным характером, какой встретишь у одной из тысячи, человека с мужским умом и женским сердцем, восхитительную женщину.
- Но, mon ami, попридержи хоть чуточку свой язык, - урезонивающее произнесла его супруга. - Теперь ты не только себя, но и меня выставляешь на посмешище.
Он повернулся к бельгийскому полковнику:
- Вы, кажется, холостяк, полковник? Если это так я самым решительным образом рекомендую вам отправиться в Женеву. Там настоящий цветник (он сказал: "une pepinire") очаровательных молодых девушек. Такую жену, как там, вы не найдете нигде. Кроме того, Женева - чудесный город. Не теряйте времени, полковник, езжайте туда, я дам вам адрес племянницы моей супруги.
Черту под рассказом подвела она:
- Дело в том, что при браке по расчету вы не рассчитываете на многое, поэтому вряд ли будете сильно разочарованы. И поскольку вы не предъявляете друг к другу повышенных требований, причин для злости и раздражения нет. Вы и не ищете в другом совершенства, поэтому к недостаткам друг друга относитесь терпимо. Страсть, конечно, прекрасная вещь, но она не является надежной основой для брака. Видите ли, двое могут быть счастливы в браке лишь тогда, когда они в состоянии уважать друг друга, когда они занимают одинаковое положение в обществе, когда у них есть общие интересы. В этом случае, если оба они порядочные люди, если готовы не только брать, но и давать, если готовы жить не только для себя, но и для другого, их союз может оказаться таким же счастливым, как наш. - Она сделала паузу. - Но, кроме всего прочего, мой муж - в высшей степени достойный человек.
Уильям Сомерсет Моэм. Брак по расчету